“СВИДАНИЕ” /Глава из книги Наталии Захаровой “Верните мне дочь”/
Под Рождество мне приснился сон: низкая, бревенчатая изба, я сижу одна за длинным столом, уставленным объедками. Распахивается дверь, и воспитатель приюта вводит мою маленькую дочь. Я бросаюсь к ней и вижу, что она вся покрыта бурыми коростами по всему телу. Она обхватывает мою шею и шепчет:
Мамочка, пожалуйста, забери меня домой. Я хочу к тебе!!!
Я просыпаюсь от того, что мне не хватает воздуха, как будто каменной плитой придавило грудь.
Я вскакиваю, зажигаю свет, смотрю на часы: четыре часа утра. С тех пор, как французские социальные службы отняли у меня дочь, я просыпаюсь каждую ночь в это время. Семьсот тринадцать ночей ее нет со мной!
Глаза наполняются слезами, так болит сердце, что невозможно вздохнуть! Что еще страшного должно случится? К чему этот сон?
Какой сегодня день? Я ищу взглядом календарь и вижу красивый букет на столе. Значит, сегодня суббота: день, вернее, час нашей встречи с дочкой! Цветы для нее.
Я мысленно вижу низкое, серое здание, с решетками на окнах, каменный четырехметровый дворик «для прогулок», комнату с прозрачной стеной, чтобы надзирателям было всех видно. Здесь проходят наши свидания…
Два часа тебя везут ко мне, а потом, ты возвращаешься в дом лесника, в приёмную семью, где ты живешь уже два года!
Мы по-прежнему не понимаем, почему нас разлучили, в чем мы виноваты и почему кто-то, более важный чем Господь Бог считает, что так нам лучше!
В комнате встреч стоят только детские столы и синие пластиковые стулья. Как правило, в ней встречаются еще пять-шесть пар, таких же мам и их детей. Они почти все Машины ровесницы.
«В чем провинились эти женщины и их дети?» – думаю я во время свидания, с тоской глядя на их застывшие лица. В чем наше материнское преступление, родивших этих малышей и не имеющих права, как , например, мы с дочкой, даже говорить друг с другом на родном языке?
Ювенальная юстиция нам выделила для любви – “Центр встреч”, два квадратных метра, и час времени. На большее мы не имеем права!
Я снова ложусь в кровать, подтягиваю колени к подбородку, зарываюсь в одеяло, утыкаюсь в подушку… Сегодня мне надо ехать в этот “Центр”, в 20-й округ Парижа на встречу с дочкой. Символика центра – семь маленьких человечков без ног, с поднятыми вверх, как перед расстрелом руками.
– Мама, сегодня суббота? – слышу я издалека твой нежный голосок.
– Не надо идти в садик? Тогда, давай играть в «Сим-сим, открой дверь»!
Ты залезаешь ко мне на кровать, слегка вспотевшая ото сна, с медвежонком в руках, с книжкой, карандашами, кукурузными хлопьями. Ты прыгаешь на свое место у стены, устраиваешься по удобней.
– Маша, я хочу спать, только восемь утра!- прошу я, – почитай пока книжку!
– Хорошо, – с готовностью соглашаешься ты, – мишке буду читать! Слушай, мишка!
Ты открываешь книжку вверх ногами и тычешь пальчиком в строчки. – «Распни его, распни! – кричали злые люди».
– Кого? – спрашиваю я сквозь сон.
– Исуса Христа, – отвечаешь ты. – Помнишь, он шел на гору, а они толкали его, били и кричали: «Распни его, распни!» А он им говорил: «Вы плохие, я же вас лечил!»
«Какая память у трех летнего ребенка!» – думаю я.
– Это сцена из фильма, почему ты запомнила это?
– Потому что Христос хороший, а люди злые, – отвечаешь ты. – А ты, мама, добрая, ты – моя красавица!
Я улыбаюсь сквозь сон.
Ты слюнявишь пальчик на левой руке и переворачиваешь страницу правой ручкой. Потом с треском разрываешь пакет кукурузных хлопьев, они феерверком рассыпаются на моей постеле и ты, как мышка, начинаешь их грызть своими маленькими зубками.
– На, мишка, поешь, только тихо, мама спит! А сейчас я буду рисовать!
Ты берешь карандаш и рисуешь в книжке. Почувствовав подозрительную тишину, я открываю глаза.
– Ой, мама, ты уже проснулась? – говоришь ты, быстро захлопывая книжку.
– Маша, а кто это рисует в книжке?
Ты вскакиваешь на ноги, смотришь на меня с улыбкой и кричишь:Мама, давай играть в «Сим-сим»! Сделай мне гору!
Я оглядываюсь по сторонам: повсюду хлопья, мишка лежит на моей голове, в книжке каляки-маляки, а Маша радостно лезет на мои коленки и кричит: «Сим-сим, открой дверь!»
Это наша игра: я должна быстро вытянуть в стороны ноги, а Маша резко шлепнуться на меня!
-Что ты мне устроила на постели? Цыганский табор! – притворно строго спрашиваю я.
– Мама, сколько тебе лет?
– Хочу, чтобы всегда было двадцать семь!
– Тебе семь лет? Так много? Ты в этом уверена?
– Ах, ты моя болтушка!
«М-а-а-а-м-а, д-а-а-в-а-а-й и-г-р-а-а-т-ь!» – доносится до меня твой исчезающий голосок. Я открываю глаза.За окном темно.
«Мы не можем больше играть, мой ангел! Мы не можем быть вместе! У меня нет больше никаких на тебя прав, у меня есть только обязанность – быть покорной и подчиняться решениям судьи!»- тоскливо думаю я.
…Я снова встаю, иду на кухню. В коридоре трётся о мои ноги проснувшийся кот Мурзик. Я достаю его «Вискас» и кладу в блюдце. Тишина.Ночь.Зябко. Маши нет. Она где-то далеко, в чужой семье, в чужом доме, в чужой кроватке. Семьсот тринадцать дней и ночей без нее…
“Расстояние: версты, мили…
Нас расставили, рассадили, Чтобы тихо себя вели,
По двум разным концам земли ….”
Я смотрю в окно. У соседей мерцают разноцветные лампочки на елках. Сегодня Рождество. Париж, 2000 год.
Я бреду в твою комнату, беру сумку и складываю в нее приготовленные для свидания: книжки, камешки, ракушки, пустую банку, чтобы наливать воду и играть в «аквариум». Еловую ветку. Свечку, иконку – помолиться, фотоаппарат, чтобы тебя сфотографировать и до следующего свидания смотреть на твое фото, новую шелковую кофточку: подарок тебе на Рождество.
Мне тревожно на сердце… Как будто что-то плохое должно случиться.
Складывая вещи в сумку я думаю: надевают ли тебе шапочку, у тебя слабое горлышко, есть ли у тебя варежки, что это за приемная семья, зачем они все время срывают с тебя нательный крестик?
Слезы снова наворачиваются на глаза. «Машенька, моя любимая девочка, я больше не могу жить без тебя! Когда прекратится этот страшный сон?! За что нас мучают французские судьи? В чем наша вина?»
…Как обычно, я приезжаю к серому зданию раньше времени. Все тот же железный забор, наглухо закрытые ставни на окнах, решетки на дверях “Центра”. Вокруг, сумрачные кирпичные постройки окраины Парижа. К забору подьезжают несколько папаш с детьми. Странные на вид, с серьгами в ушах, с коротким «бобриком» на голове, небритые, они привели своих детей на свидание с бывшими женами. С бывшими мамами этих детей.
Цветы, еловая ветка, моя тяжелая сумка оттягивают мне руки. Я без перчаток. Забыла их в машине. Мне холодно, но я боюсь вернуться за ними, чтобы не пропустить тебя. Напряженно оглядываюсь по сторонам.
Вдруг, по дорожке, ведущей к зданию, я вижу тебя – мою девочку! Ты в красной дешевой куртке, без шапочки, у тебя растрепанные волосы и безжизненный вид. Женщина-шофер, привезшая тебя, равнодушно тащит тебя за руку. Ты плетешься за ней как робот, безжизненный взгляд направлен внутрь себя.
Я спешу навстречу, сдерживая слезы и стараясь улыбаться:
– Здравствуй, мой ангел!
Шофер, не обращая на меня внимания, тащит тебя мимо меня в ” Центр”.
Длинноносая, лохматая психолог открывает железную дверь. Мы входим. Дверь захлопывается. За столом сидит еще одна психолог с приветливо-фальшивой улыбкой. Она записывает нас в журнал. В сопровождении длинноносой мы идем в комнату, где стоит стол и два синих стула. Шофер удобно устраивается у входа.
Я ставлю сумку на стол. Стаскиваю с тебя затхло – пахнущую куртку. Обнимаю и прижимаю к себе. Твое лицо замкнуто и безжизненно. У тебя темные круги под глазами, мокрый нос и нет платка. Как беспризорница, ты вытираешь нос тыльной стороной ладошки. У тебя грязные руки с заусеницами на пальчиках и длинные сломанные ногти. Ты боишься меня обнять, пугливо оглядываешься на водительшу.
– Здравствуй, моя любимая , – целуя тебя нежно, говорю я.
– Как ты?
Мы обязаны говорить только по французски, и я ищу по-французски слова, передающие переполняющие меня чувства. Но я не нахожу их. А ты ни слова уже не понимаешь по-русски. Французские слова застревают у меня в горле, но я улыбаюсь:
– Смотри, что я принесла тебе! Цветы, еловую ветку, я ее срезала в нашем парке. Помнишь наш парк? Сейчас мы будем наряжать ее, сегодня Рождество, я принесла твои елочные игрушки.
– Я знаю, что Рождество, – вдруг тихо и доверчиво говоришь ты по-французски. – Я тебе, мама, посвятила стихотворение.
Ты быстро протягиваешь мне маленькую открытку. Я читаю:
«Мамочка,
Ты мое солнышко,
Ты пчелка,
Ты цветок,
Ты сердечко,
Ты милая,
Мое имя начинается на «М».
Я тебя люблю. Маша».
– Какое чудное поздравление!- целую я дочь. – Спасибо, дорогая!
– Мама, а дочка приёмной семьи – Анжелика мне не разрешает смотреть русские мультики, – вдруг громко и решительно говоришь ты.
– Почему?
– Она говорит, что они – русские и неинтересные…
Я нежно глажу ее по головке.
– Ты знаешь, Анжелика – француженка, она не понимает по русски, поэтому ей скучно. А ты понимаешь свои мультики, и имеешь право их смотреть! Ты попроси ее вежливо, она тебе не откажет!
Маша недоверчиво, снизу вверх смотрит на меня. Я достаю ветку, игрушки, серпантин. – Давай наряжать нашу елку!
Маша лезет в мою сумку, достает шарик, тот цепляется за ее волосы. Я помогаю отцепить, поднимаю волосы вверх. На Машиной шейке нет нательного крестика.
– Машенька, а где твой крестик?
– Отец приёмной семьи снял его, – отвечает она виновато.
– А зачем? Это твой крестик, он всегда должен быть на тебе.
– Но я не могу его достать, он положил его на шкаф…
К нам приближается длинноносая.
– Что вы делаете? Здравствуй, Маша, как дела? Какая красивая ветка! Твоя мама всегда что-нибудь придумает для тебя, – говорит она монотонно.
– По первому образованию я воcпитатель детского сада, – говорю я. Длинноносая удивлена.
– Правда? Ну, да это неважно. Что тебе, Маша, мама принесла? Она по-хозяйски, бесцеремонно заглядывает в мою сумку.
– Что это, свечка? Зачем? Помолиться? Нет, нет, зажигать нельзя, может быть пожар. Ну и что, что Рождество? Нет, мадам, молитесь без свечки! Ты, Маша, веришь в Бога? Странно, бога же нет! А что ты, Маша, совсем не улыбаешься, не рада видеть маму? А это что? Фотоаппарат? Здесь нельзя снимать!
– Почему?
– Здесь наши стены, стулья, здесь другие родители.
– Но я же не родителей буду снимать! Я сниму Машу для наших родственников, они не видели ее два года!
– Ну хорошо… Только одно фото!
– Вы нас снимете вдвоем?
Маша нежно обнимает меня за шею.
– Что ты, Маша, никогда не улыбаешься, улыбайся!- пристаёт длинноносая. Куда здесь нажимать? Меня уже другие родители ждут, вы здесь не одни! Ну вот, готово!
Я благодарю ее.
– Я к вам еще подойду, это моя работа – наблюдать за вами.
– Мама! Я тоже хочу тебя снять! – перебивает Маша длинноносую.
Она берет фотоаппарат. Я улыбаюсь. Маша щелкает. Наша ветка неожиданно падает на пол. Игрушки и шары катятся в разные стороны. Одна звездочка разбивается…
Маша расстроена.
– Такая красивая звездочка была…
– Ничего, – бодро говорю я, – у нас дома их много! Мы собираем на листок осколки и несем в туалет.
– Я хочу пи-пи, – шепчет Маша.
– Давай! – Я пользуюсь возможностью побыть с дочкой вдвоем, щелкаю задвижкой и помогаю ей с колготками.
Она грустно смотрит на меня.
– Мама, ты заберешь меня сегодня домой? – с надеждой шепчет она. – Я хочу быть с тобой на Рождество!
Я целую ее ручки, головку, лобик. Я еле сдерживаюсь, чтобы не заплакать. – Ты понимаешь, почему нас разлучили? – спрашиваю я.
– Да, – говорит она по-взрослому. – Это из-за Патрика, он злой, он меня не любит. А ты, мама, хорошая. Я люблю тебя. Но, все решает судья!- повторяешь ты чьи то заученные интонации.
Я вспоминаю бесстрастное лицо нашей судьи….
Я подтягиваю твои колготки и поднимаю платьице. Ужас охватывает меня: кожа Маши на спине, ногах, на животе покрыта красными коростами, кое-где они кровоточят.
– Что это, Маша? – еле выдыхаю я.
– Не знаю, это давно… Мне больно! – морщится Маша и с силой чешет ножку.
– Не чеши, не чеши! – от растерянности я не знаю что делать?- Что же это такое? Это похоже на экзему! Почему они тебя не отвели к врачу! У тебя всегда была нежная кожа, – бормочу я в панике . Это какой-то кошмар! Мне хочется только одно: схватить мою дочь в охапку и бежать, бежать, бежать без оглядки!
Снаружи кто-то резко дергает дверь.
– Вы здесь, мадам? – слышу я высокий голос длинноносой.
– Здесь! Я открываю дверь. Она с подозрением смотрит на нас.
– Ваше свидание закончилось, водитель социальной службы ждет, надо уважать ее время.
Собирайся! – приказывает она моей дочери.
– У нее экзема по всему телу! – кричу я.
– Ну и что, не страшно, приемная семья сделает все, что нужно. Собирайте вещи, свидание окончено!
– Оставьте нас еще на несколько минут, – прошу я. Оставьте нас вдвоем!
Длинноносая недовольная отходит от нас.
Я беру Машу на колени, крепко прижимаю к себе ее несчастное, покрытое кровоточащими корками тельце и шепчу:
– Ты – моя самая любимая девочка на свете, я клянусь тебе, что сделаю все, чтобы мы были вместе! Ты будешь со мной! Ты веришь мне?
– Верю, – безнадежно говорит Маша. – Я буду ждать!
Она крепко прижимается ко мне. Короткий поцелуй. Я даю ей цветы и ветку с игрушками. – Помни, что я тебе обещала! – говорю я на прощанье.
Женщина-шофер тащит Машу за руку к выходу.
Помертвевшим взглядом я смотрю им вслед…
Все сбылось, как в утреннем сне….
Вернувшись домой, я беру чистый лист бумаги и, отдавая себе отчет за каждое слово, пишу:
“Министру юстиции Франции
Амели Леклерк.
Госпожа министр,
Противозаконное разлучение со мной моей маленькой дочери Маши и недопустимое ее содержание у неизвестных мне людей, это – нарушение всех статей Европейской Конвенции по правам ребенка!
КОГДА ФРАНЦУЗСКИЙ СУД ПОЛОЖИТ КОНЕЦ СТРАДАНИЯМ МОЕЙ ДОЧЕРИ?
Ставлю Вас в известность, что после получения Вами этого заказного письма, я ОБЪЯВЛЯЮ ГОЛОДОВКУ, ДО ТЕХ ПОР, ПОКА МОЯ ДОЧЬ НЕ БУДЕТ СО МНОЙ!”
…Ответа на мое письмо не последовало, я начала голодовку, которая длилась 18 дней.
Скачать: “СВИДАНИЕ” /Глава из книги Наталии Захаровой “Верните мне дочь”/
